Когда кто-нибудь из ее знакомых бывал болен или чем-либо угнетен, она ходила за ним, как за родным. Она могла буквально таять на ваших глазах и оставалась веселая, ясная, смеясь в ответ на протесты врачей, увещевания тетушек и своих «черных нянек». В такие дни красота ее приобретала особую прелесть, в такие дни она прямо поражала людей. Она худела, и на ее тонко очерченном лице обрисовывалась каждая линия, отражалось каждое движение, каждый трепет ее души, и она казалась тогда существом неземным, чудесным видением. В округе Кассельмен были поэты, которые со свойственной поэтам полутропических стран экспансивностью бродили по ночам вдоль посеребренных лунным сиянием рек, сочиняли восторженные стихи и на коленях умоляли Сильвию принять скромную дань их обожания.

Я видела ее и здоровой, сияющей земною красотой. Тогда цвет ее лица был похож на розы, которые она всегда держала в руках, а на щеках и подбородке появлялись очаровательные ямочки. У нее был прямой, тонко очерченный нос, от его кончика к губе скульптор, формовавший ее лицо, провел тоненькую бороздку. Такая же бороздка прорезала ее прямой подбородок. Вы будете смеяться, быть может, над этими подробностями. Но именно эти штрихи и сообщали ее лицу удивительную выразительность. Как оно менялось и играло, когда, например, ноздри ее дрожали от гнева или когда ею овладевал злой бесенок и сеть тоненьких морщинок собиралась вокруг ее глаз!

Ямочки считаются особенностью чисто женской красоты, но лицо Сильвии не было таким, которое называют обычно женским. Такие лица присущи юношам, поющим на клиросе. Я говорила ей, что художники рисуют архангелов с такими лицами. И в ответ она обвивала мою шею руками и шептала мне в ухо: «Старая вы гусыня!» У нее были изумительные карие глаза, то тихие, мягкие, то внезапно вспыхивавшие, загоравшиеся огнем.