Месяца два спустя, на одном собрании методистов, его осенила вдруг благодать, он публично исповедался в своих грехах, причем исповедь его произвела огромное впечатление, и вскоре, к ужасу своих близких, стал проповедником. Для Кассельменов это было ударом, а для Леди Ди – личным оскорблением. «Вы слышали когда-нибудь, чтобы человек нашего круга стал методистом?» – спрашивала она. И так как вновь обращенный не мог указать ни на один пример, она поссорилась с ним и в течение нескольких лет не упоминала его имени. Нелегка была жизнь Ненни Кассельмен, которая вошла в свою клетку, с тем чтобы остаться в ней навсегда. Когда они венчались, условлено было, что дети будут воспитываться в вере матери, принадлежавшей к англиканской церкви.

И несчастный проповедник, позднее епископ, сидел в своем кабинете и писал свои проповеди, тогда как его одиннадцать детей взрослели, веселились, играли в карты и кутили вовсю.

Когда я познакомилась с этой семьей, младшая из дочерей, Каролина, только начинала выезжать, а мать, женщина лет шестидесяти, еще с увлечением танцевала на всех балах.

Базиль Чайльтон внешностью походил на дипломата, каким его рисовали авторы многих романов. Он был обаятелен в обращении, и это была обаятельность, дающаяся не воспитанием, а отражающая душевное существо. Он был приветлив и ласков даже с прислугой и в то же время производил впечатление внушительное своей статной, видной фигурой и тонким аскетическим лицом, изборожденным скорбными морщинами. Он жил недалеко от усадьбы Кассельменов, и во время каникул Сильвия почти каждое утро останавливала свою лошадь у его дома и проводила с ним час, другой. Говорили, что он любил ее больше своих родных детей.

В одно утро она огорошила его заявлением: «Дядя Базиль, мне надо кое-что сказать вам. Я много думала об этом и пришла к заключению, что я не верю ни в рай, ни в ад».

Где она могла подцепить такую мысль? Не в пансионе же, где предметы изучались по учебникам первой половины XIX столетия. Как-то раз ей попались проповеди Гексли «Прекрасный новый мир», но из этой книги она ничего почерпнуть не могла, так как майор, застав ее за чтением всего только третьей страницы, торжественно обрек книгу на сожжение. Нет, она сама додумалась до этой ереси.