Младший из братьев майора, дядя Мандевиль, шагал по веранде и возбужденно (он был полупьян, чего Сильвия тогда еще понимать не могла) говорил о согрешившей чете:

– Застрелить бы его следовало, застрелить, как собаку, следовало бы этого негодяя.

И вдруг остановился перед испуганным ребенком. Он был гигантского роста, и голос его гремел, как орган. Опустив свои руки на плечики Сильвии, он торжественно произнес:

– Детка, я хочу, чтобы ты знала, что я готов жизнью моей защищать честь женщин нашего рода. Поняла меня, детка?

И Сильвия с благоговейным страхом ответила:

– Да, дядя Мандевиль.

Достойный джентльмен был так растроган собственным благородством и отвагой, что слезы выступили на его глазах. И, распаляя свои возвышенные чувства, он патетично продолжал:

– Моей жизнью! Моей жизнью! И помни, что гордость Кассельменов в том, что в роду их не было ни мужчины, нарушившего слово, ни женщины, покрывшей позором свое имя.

Сильвия была тогда ребенком. Теперь молодая девушка была накануне отъезда в столицу, и близкие решили, что пора посвятить ее в некоторые деликатные вопросы. После долгих совещаний с тетками мать пришла к необходимости исполнить одну из самых тягостных материнских обязанностей. Эта история глубоко запечатлелась в памяти Сильвии, так как волнение матери заразило ее. Миссис Кассельмен увела девушку в темную комнату и, опустив глаза, будто собираясь исповедаться перед нею, торжественно начала:

– Дитя мое, тебе, вероятно, придется вне дома услышать о вещах, о которых девочка моя ничего не знает. Когда заговорят о таких вещах, ты должна тотчас же спокойно отойти в сторону и держаться вдали, пока темы такого разговора не будут исчерпаны. Обещай мне это, дочь моя!